После палаты и вынужденной абсолютной тишины больничный двор показался мне шумной городской площадью в час-пик. Подъезжали и отъезжали такси, амбуланс парковался у входа в приемный покой, движение людей напоминало броуновское , но, разумеется, у каждого была цель. Я стояла, немного растерянная, ослепленная солнцем, и отчетливо понимала, как незыблем порядок вещей, неизменен, и до моего исчезновения – полного или частичного никому нет дела.

   Шея и голова почти не болят, только тянут скобки, а в ухе ощущение тяжести .Первое время я передвигалась по квартире , как пьяный боцман в шторм по палубе корабля. Спустившись на улицу, покачнулась у крыльца, чем вызвала неодобрительный взгляд соседа, который время от времени появляется в нашей квартире в семейных трусах, майке и кипе, демонстративно смотрит сквозь меня и не здоровается. Наконец-то он меня заметил! Думаю , что я еще смогу ходить в горы, хотя мне больше нравится сидеть в шезлонге, глядя, как садится за Кинерет солнце.

    Вся моя жизнь условно делится на две части : когда и после. Нет, ее можно разделить на много других частей:  до Ленинграда, учебы до репатриации, до замужества, рождения детей, переезда в Иерусалим… Но не они определили мой характер Часть  «когда» - первые 16 лет жизни, яркие, сочные, переполненные звуками, смехом, шумом дождя, шорохом осенних листьев. Она самодостаточна. Часть «после»  это исчезновение звуков, ломание себя, слезы, отчаяние, медленное мучительное обрастание «толстой кожей». Вот я уже не душа компании, мальчик, друживший со мной еще садиковых времен, теперь гуляет с другой. Я  плохо слышу друзей, не могу записывать лекции на слух и много чего еще не могу. Музыка ушла, ушла гармония, остались раздражающие обрывки мелодии. Мечта пубертатного возраста – выделиться, не быть , как все, сбылась самым причудливым образом. Но теперь я пугалась взглядов, обращенных ко мне,  они таили вопросы, которые нужно было услышать. Я училась читать по губам, и вместо того, чтобы честно смотреть человеку в глаза, смотрела на его зубы. Я старалась выбирать правильный ракурс – чтобы говорящий со мной не стоял против света, а идущий шел всегда с той стороны, где слуховой аппарат. Аппарат мое всё, без него я бы погрузилась в тишину. Впрочем, тишина медленно затягивает, иногда я окунаюсь в нее, как в спасительный омут, иногда пользуюсь  в меркантильный целях. Мне теперь совершенно пофиг что говорят за моей спиной, я избежала удовольствия слышать комментарии свекрови, меня не достает вой сирен или полуночная музыка под окном - достаточно всего лишь выключить  аппарат. Но я больше не просыпаюсь по утрам с ощущением неотвратимого счастья и предвкушением наступающего дня. Прожив много лет без пения птиц, тиканья часов, шума ветра я смирилась, как смирилась с особым отношением к себе окружающих и родственников, с тем, что коллеги по работе как правило, ограничиваются деловым общением и стандартным «ма шломех?», ведь некоторые фразы мне нужно повторять, а это хлопотно и обременительно. Но  теперь я вижу, что мои дети инстинктивно выбирают тот же легкий путь, что и чужие люди, предпочитая решать свои проблемы только с папой, и делиться новостями с ним. Находясь рядом, я пропускаю их диалоги, садиковые и школьные сплетни и причины их ссор.

    Врачи ничего не пообещав, сказали, что по параметрам я подхожу для кохлеарной имплантации, но неизвестно насколько она улучшит восприятие речи по сравнению со слуховым аппаратом, т.е решит главную проблему, зато правое, все таки слышащее ухо, в случае неудачи будет навсегда потеряно. Операция, как любое хирургическое вмешательство чревата …

   Операцию переносили три раза, в процессе  больница умудрилась потерять папку с историей болезни и всеми проверками, вместо профессора, дающего окончательное добро, на консультацию пришла врач, не сумевшая даже открыть диски с СТ и MRI, однако запросто подмахнувшая разрешение. Проверка вестибулярного аппарата вылилась в настоящую пытку. Если средневековые инквизиторы  не знали, как действует на жертву попеременное вливание в уши холодной и горячей воды, - они многое  упустили.
« Дура!» - вопил мой внутренний голос. «Тебя, же сверху тормозят, неужели не понятно?!»

    Однажды утром зазвонил телефон.

Create your own family sticker graphic at pYzam.com

РОШ-ПИНА

Звезды светят
Из синего небытия
На дома, синагогу и площадь
Возвращается ветер
На круги своя
И шуршит в эвкалиптовой роще.
Возвращается ветер
На круги своя,
Подбирает листок эвкалипта.
Здесь, по этим
Неисповедимым краям
Шли, стеная, рабы из Египта.

Возвращается ветер в стотысячный раз,
Бередит ханаанские склоны.
Как свидетели правды, о, Экклезиаст,
Непреклонные скалы Хермона.

Возвращается с моря, с высоких вершин
Влажной вечностью веющий ветер.
Кипарисы качаются чинно в тиши,
Как свидетели горя и смерти.
Возвращается жизнь: вот Ревекка с водой
На плече... Это было - и будет.
Возвращается смерть. Но, под той же звездой
Не рабы умирают, а люди.

МЕТУЛЛА

Мерно рубит старик неподатливый пласт
На заброшенной каменоломне,
Вырубая слова, твои, Экклезиаст,
Что душа престарелая помнит.

В мировой суете - всему время свое,
Время плакать и время смеяться,
Время - все отдавать за погибель вдвоем,
Время - с самой любимой расстаться.

Время - словно забыв о парижской весне,
Легкомысленно-звонкой и щедрой,
Постоять под смоковницей, как в полусне,
Иль под скучною вечностью кедра.

Все истлеет. Порвется крепчайшая нить,
Ляжет пыль надо всем и над всеми,
Но не время еще погибать иль грустить,
А любить и надеяться время.

Слава Богу, еще не разбился кувшин,
И висит колесо над колодцем,
И не страшен кружащийся ветер вершин,
И дорожная песня постоя.

Вот проходит красавица, кутаясь в шаль.
Нет, не все тут окажется ложью!
Умножающий знание множит печаль,
Но любовь укрепит и поможет.

Я не умру. И разве может быть,
Чтоб - без меня - в ликующем пространстве
Земля чертила огненную нить
Бессмысленного, радостного странствия.

Не может быть, чтоб - без меня - земля,
Катясь в мирах, цвела и отцветала,
Чтоб без меня шумели тополя,
Чтоб снег кружился, а меня - не стало!

Не может быть. Я утверждаю: нет.
Я буду жить, тугой, упрямолобый,
И в страшный час, в опустошенном сне,
Я оттолкну руками крышку гроба.

Я оттолкну и крикну: не хочу!
Мне надо этой радости незрячей!
Мне с милою гулять - плечом к плечу!
Мне надо солнце словом обозначить!..

Нет, в душный ящик вам не уложить
Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки 
Я жить хочу, и буду жить и жить,
И в пустоте копить пустые строки.

Исполнятся поставленные сроки
Мы отлетим беспечною гурьбой
Туда, где счастья трудного уроки
Окажутся младенческой игрой.

Мы пролетим сквозь бездны и созвездья
В обещанный божественный приют
Принять за все достойное возмездье -
За нашу горечь, мужество и блуд.

Но знаю я: не хватит сил у сердца,
Уже не помнящего ни о чем,
Понять, что будет и без нас вертеться
Земной - убогий - драгоценный ком.
Там, в холодке сладчайшего эфира,
Следя за глыбой, тонущей вдали,
Мы обожжемся памятью о сиром,
Тяжеловесном счастий земли.
Мы вдруг поймем: сияющего неба,
Пустыни серебристо-голубой
Дороже нам кусок земного хлеба
И пыль земли, невзрачной и рябой.

И благородство гордого пейзажа -
Пространств и звезд, горящих как заря,
Нам не заменит яблони, ни - даже! -
Кривого городского фонаря.

И мы попросим набожно и страстно
О древней сладостной животной мгле,
О новой жизни, бедной и прекрасной,
На милой, на мучительной земле.

Мне думается: позови нас Боже
За семь небес, в простор блаженный свой,
Мы даже там - прости - вздохнем, быть может,
По той тщете, что мы зовем землей.

Людииии! Хоть кто-нибудь!!! Ну оторвите меня от этого ужасного сайта "Одноклассники.ру"!!! 
Я нашла там свою двоюродною сестру, с которой мы уже 10 лет дружно молчим. Я нашла там свою первую любовь, чудесного веснушчатого мальчика, мы целовались и загадывали, как назовем наших детей. А с фотографии на меня смотрит угрюмый кирпичномордый мужик с тяжелой усталостью во взгляде. 
Бывшие одноклассники называют меня детскими прозвищами, а сын, проходя мимо. и бросив мимолетный взгляд на монитор, спрашивает: Мама, а кто это "Киска"?

     Я сидела в полутемной холодной комнате, зарывшись поглубже в куртку и отчаянно шевеля замерзшими в ботинках пальцами. До похорон оставалось 2 часа. Каждый раз, попадая сюда, я вспоминаю о том, что у старости есть запах. Она пахнет немытым телом, валерьянкой и затлохостью. Она жалка и убога.  "Нет, - говорю я себе, все индивидуально. Комната моей бабушки всегда была переполнена светом и воздухом, все зависит от человека, его привычек и того, что называется нравственным стрежнем. По Канту. Нет, совсем не обязательно, что я встречу старость в жилище, похожем на это. Возможно, я вообще никогда не состраюсь.В двадцать лет я верила, что бессмертна. Все умрут, а я нет, и сорок лет стукнет кому угодно, но только не мне. Наивняк..
Приглушенный разговор то замирал, то вяло возобновлялся. Иногда слышался смех, совершенно ирреально звучащий здесь и сейчас. Телевизор и большое зеркало занавешены простынями. На серванте, у вытащенных из небытия на скорую руку фотографий горят две свечи. Комната забита старой мебелью, какими-то пляжными стульями с обломанными подлокотниками, грудой прошлогодних газет, русско-ивритскими словарями, и книгами издательства "Шамир", ни разу не раскрытими. В углу на стене жестянная рамка, в которой, я уверена, раньше красовалась икона, а теперь пожелтевшие от старости фотографии в три ряда. Вот покойный в молодости со своей первой женой, вот третья жена с первым мужем, а вот дети обоих, тоже в молодости.
    Рано утром в нашей квартире зазвонил телефон, и Даник, как всегда, первый взял трубку. Потом он, с приличествующим ситуации лицом, сообщил, что звонила Рита и сказала, что Петр Борисович умер. "Человек умирает, песок остывает согретый", моментально вспомнила я любимого Мандельштама. За окном плотной завесой лил дождь и ночной туман еще не расссеялся. Петра Борисовича Даня не помнил и к уходу из мира человека  отнесся очень буднично, а еще точнее никак. Его ждал школьный день, друзья и целая жизнь впереди. 
     Я люблю ездить с Женей в машине и использую любую возможность, чтобы посидеть на своем месте, глядя на Женины руки, нежно держащие руль. В дороге мы говорили о вечности, о прегрешениях прошлых жизней, о расплате в этой, о том, откуда берутся сны и куда поднимаются души.
   Вдова сидела на диване, в тысячный раз перелистывая заполненную до отказа телефонными номерами записную книжку. Рядом с ней, дрожа от холода и старости приютилась крошечная собачка Леся. Загривок ее поседел и она, зевая и вылизивая себя, забывала закрыть пасть.Незадолго до смерти хозяина она вдруг перестала лаять. Телефон молчал, страницы книжки мелькали, собака чесалась. Время остановилось. Вдруг я почувствовала запах горелого и бросилась в кухню. На плите, уже почерневшая стояла кастрюля, вода в ней давно выкипела, а яйца внутри подгорели и развалилсь. Потом я еще долго буду вспоминать эти почерневшие яйца и тошнотворный запах.
   На кладбище было тихо и совсем не траурно. Недалеко от входа,  как лошади в стойле, ютились тележки для перевозки тел, узкие, длинные, с тремя поперечеными перекладинами. "Пиня бен Брох" прочла я на табличке, воткнутой в пустой цветочный горшок. Наверное, мы все таки рано приехали и покойник не наш, подумала я, но тут до меня вдруг дошло, что никакой не Брох вовсе, а Барух, и это наш Петр Борисович,коммунист и орденоносец, вот так, одним махом превращенный после смерти в простого правоверного еврея. Самые близкие вошли в маленькую комнатку, чтобы опознать и попрощаться, потом тело, завернутое в саван, под которым прорисовывались очень худые очертания, выкатили на тележке под арочку. Рав, засунув в один карман мобильник, вытащил из другого затертый до дыр листочек с молитвой и начал скороговоркой произносить слова. С трудом набравшийся миньян едва успевал отвечать "амен". Толстый внук жевал жевачку и курил. Рав, как апостол Петр ключи от рая, ловким движением извлек неизвестно откуда связку специальных лезвий для перерезывания горла,  надрезания одежды скорбящим наследникам. Все присходящее потрясало своей обыденностью. Затем тележка резво покатилась в глубь кладбища. Женя, который вез ее, рассказывал, что с трудом пытался тормозить, потому что держащие рукоятки у изголовья внуки напирали с бешеной силой. Мы шли долго, вдова едва поспевала, ее то ждали, то не ждали. Мне стало стыдно, я отстала и пошла рядом с ней. Наконец кто-то догадался пригнать машину, ее, на почти отказавших ногах усадили внутрь, а я не стала догонять процессию. Надо мной голубело небо, справа и слева памятники из светлого гранита, не страшные, но мертвые и от этого уродливые. И сделалось мне хреново. Вот также и меня когда-нибудь повезут ногами вперед, но завернут не в талит, а в черный саван, а редкая кучка провожающих будет мечтать  о том, чтобы побыстрее закончить и разойтись. "Розенберг", "Коэн", "Фишман!, "Розенцвейг", "Прасковья Иванченкова" (здесь??), "Морис Газ", "Раймонда. Лэ хофеш нольда", "Сара Гибель" - по русски (не слишком ли?), мелькало передо мной. Я почти ревела, но вдруг вспомнила, что дома меня ждут две румяные золотоволосые девочки и мальчик с византийским разрезом глаз. И стало  мне легче.Вот они - жизнь. А мне надо торопиться, успеть то, что еще можно успеть, потому что праздник не будет вечным.
    Вдову так и не дождались. Когда она вышла из машины, тело уже лежало в земле. Меня страшно коробит эта спешка, которую я наблюдаю уже не в первый раз. У евреев не принято долго и тягостно прощаться с усопшим, а я, выросшая в другой стране, искренне не понимаю зачем, ну зачем нужно так торопиться?
   На поминках пили водку за упокой души. Перед портретом тоже поставили стаканчик с ломтем хлеба. Я опять начала замерзать, и даже водка, которую пила третий раз в жизни не согревала. 
  На следующее утро все казалось страшным сном, и только тошнота от несвежей пастрамы напоминала о вчерашнем.